Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
   
Золотой фонд
Новое в справочном разделе
Комментарии читателей rss

Эовин и Фарамир: Любовь исцеляющая

28 июня 2011 г.
Статья священника Вильгельма Спирито посвящена религиозному осмыслению самого сильного чувства, которое может испытывать человек, - любви. Данное осмысление осуществляется на примере героев романа Дж.Р.Р. Толкиена «Властелин колец» — Эовин и Фарамира.

Прежде чем обратиться к этой теме, позвольте мне сделать небольшое вступление. В наше время мы часто забываем, что зависим от окружающего мира, что черпаем жизненные силы не только внутри себя. С другой стороны, мы осознаем, что внутренний мир наш ограничен, и нередко страдаем от того, что наше сокровенное я не может выразить себя в полной мере.

Каждый человек так или иначе ощущает, что в самой глубине своего естества он несет нечто истинное, присущее лишь ему одному, нечто драгоценное – то, что и делает его личностью; это сокровенное зачастую не проявляется, но каждый из нас все равно в глубине души знает, что он не такой как все, и мы не стремимся искоренить то, что делает нас особенными. Людей отличают друг от друга и пороки, но таковые не вытекают из свойств личности человека – они, скорее, отрицают их; именно потому мы стремимся к внутренней целостности: лишь достигнув подобной гармонии, мы сможем воплотить в своем облике, словах и поступках свое истинное я.

И вот потому, что каждый человек особенный и неповторимый, нам необходимо, чтобы нас узнал и полюбил кто-то другой – лишь тогда мы понимаем, что живем не зря. А когда мы встречаем человека, который понимает и принимает нас, мы чувствуем (хотя далеко не всегда осознаем, что происходит), что наши душевные раны начинают затягиваться. И если мы умеем видеть то истинное, что есть в каждом человеке (со всеми его несовершенствами), то мы способны построить такие отношения, в которых наша личность начинает раскрываться, и общение перерастет в сопричастность.

Подобные отношения всегда основаны на доверии, и на взаимной терпимости, т.е. способности принять любой поступок без осуждения; тут необходимо уметь чувствовать душевное состояние друг друга, находить время и силы, чтобы оказаться рядом в нужный момент – чтобы произошла встреча. И если при встрече слова и поступки исходят от самого сердца - тогда один человек по-настоящему может прикоснуться к другому.

Когда мы способны настроиться на внутреннее состояние другого человека, ощутить то сокровенное, что есть в нем, происходит встреча, в которой участвуют и тело, и душа, и дух. Тогда жесты, поведение, сам облик человека становятся для нас полными смысла, говорят нам о чем-то, позволяют заглянуть в самое сердце (в библейском смысле этого слова – сердце как средоточие личности) – увидеть все как есть, без прикрас, и понять, что ему нужно. И тогда можно преодолеть страхи и даже освободиться от чувства вины, которое душит нас; мы становимся способны увидеть в себе то особенное, что видит в нас близкий человек. Ты узнашь себя истинного и настоящего и радуешься тому, что есть человек, которому ты очень дорог – и слышишь отзвук Благой Вести о том, что нас любит Создатель.

Когда мы обретаем мир в душе и начинаем думать не только о себе, но и о других, мы становимся способны принять дар Его Милосердия. И этот Дар исцеляет нас: ведь у каждого из нас есть рана, и лишь когда она затянется, в душе нашей примирятся противоречия и мы сможем ощутить себя целостной личностью, сможем преодолеть страхи; тогда мы станем способны пережить встречу с другой личностью, так что эта встреча перерастает в опыт сопричастности; и в наше сердце придет утешение, потому что мы поймем, что являемся частью большого мира, что наша жизнь - часть великой Тайны, непостижимо большей, чем люди могут себе представить.

Испытать такое в жизни, разумеется, было бы чудесно. Но как? Возможно, немного света на этот вопрос прольет рассказ Антония Сурожского о своем личном опыте.

«Когда мне было около одиннадцати лет, меня отправили в летний лагерь, и там я повстречал священника - ему было лет тридцать. Было в нем нечто, поразившее меня. Он любил каждого, и его любовь никак не обусловливалась нашим поведением, он любил нас независимо от того, как мы себя вели, хорошо или плохо. Он обладал даром любить безусловно. Я в жизни не встречал таких как он. Меня любили мои родные, но мне казалось это естественным. У меня были и друзья, и это тоже казалось мне естественным, но я никогда не встречал такой вот любви. В ту пору я никак не искал источник той любви, мне тот человек просто казался невероятно странным и притягательным. Лишь много лет спустя, когда я открыл Евангелие, я осознал, что его любовь была больше его самого. Он излучал божественную любовь – или, если хотите, его человеческая любовь была столь глубокой и сильной и огромной, что могла обнять всех – и в радости, и в печали. Думаю, это был мой самый первый глубокий духовный опыт.

Что случилось потом? Ничего. Я вернулся в школу, и каждый день все шло как обычно до самого вечера, когда мы всей семьей собирались под одной крышей. И когда в кругу сеьми я столкнулся с этой совершенной веселостью, случилось нечто весьма неожиданное. Я вдруг обнаружил, что если счастье бессмысленно, оно невыносимо. Я не мог принять счастья, у которого не было смысла. Нам случалось и страдать, переживать невзгоды, в жизни всякое бывало; но поскольку не было никакого внешнего смысла, и поскольку я ни во что не верил, счастье мне казалось чем-то пресным. Так я решил, что дам себе год, чтобы выяснить, есть ли у жизни смысл. Если в течение года я не найду этот смысл, тогда, я решил, что расстанусь с жизнью».

Когда человек не находит в жизни смысла, он может придти если не к мыслям о самоубийстве, то по крайней мере (и это уже немало) к унынию, апатии, цинизму. Горечь уныния - так называли этот недуг древние. Так писал об этом автор 12-го века, Уго ди Сан Витторе:

«Горечь уныния поражает человека, изнуренного пороками (гордыней, ревностью и гневом…) Уныние терзает душу. Горечь уныния – это тоска, порожденная смятением рассудка, то есть апатией и желчностью души, для которой духовная радость гаснет – от того ее поглощает отчаяние, и разум ополчается на себя самого».

Вот другое определение, принадлежащее перу средневекового автора Рабана Мавра: «Горечь уныния вызывает паралич разума; по этой причине человек не может начать творить благо».

В подобном состоянии человеку словно чего-то не хватает, его мучает бессмысленность и бесцельность окружающего мира.

«Тот, кто неизменно желает того, чего не совершает, и тяготится тем, что совершает, не извлекает пользы из настоящего и не утешается будущим. И всякое свое начинание он бросает на полдороге и не доводит его до конца; берется же за дело преждевременно».

А все почему?

«Мы страдаем оттого, что человек есть сосуд, но не источник: то есть, мы слабы, и не можем неизменно пребывать в одном и том же состоянии. Едва меняется погода, или день станет чуть длиннее, а ночь короче – и душевное равновесие нарушено».

Так говорил египетский монах, живший в 6-м веке, Варсануфий из Газы.

И вот, сегодня мы собрались, чтобы поговорить о Толкиене; нас привела сюда та же самая потребность любить и быть любимыми, ощутить, прочувствовать, открыть заново смысл жизни… Почему же к Толкиену мы обращаемся за подобным исцелением?

Размышления известного художника и теоретика искусства Андре Лота, равно как и выводы лингвистов о роли писателя и поэта в развитии языка, весьма созвучны тому, что происходит в душе человека, которому открылось (назовем это так) видение Толкиена. Так пишет Андре Лот: Прогресс как таковой не существует, есть лишь открытие удивительных тайн, старых как сам мир (...) Главное, чтобы это открытие было на самом деле открытием – захватывающим, увлекательным – а не тупым следованием обычаю под гнетом обстоятельств.

В повседневной речи слова повторяются, изнашиваются. Что делает поэт? Он выделяет слово, так что оно с новой силой воскрешает чувство; он обостряет наше восприятие - и мы снова удивляемся тому, что было привычно; обновляя слово, поэт пробуждает наши чувства ото сна.

Видение Толкиена (а это понятие связано со словом вера) творит с нами то же самое. Говоря словами румынского писателя Нику Стейнхардта, мы можем сказать, что он помогает нам как бы заново открыть мир, людей, жизнь, избавляет нас от горечи, тоски, от душевной слепоты. Подобно истинному поэту или художнику, он обновляет мир пробуждает наши чувства: мы снова становимся чутки к прекрасному. Отныне любовь разрушает стены безразличия и недоверия, обращает в пыль все преграды, прячась за которыми, мы думали только о своем уязвленном и вечно обиженном я. И вот, для нас открывается такой огромный мир, что захватывает дух. В душе человека, который обрел подобное видение, который ощутил эту радость, происходит внутренний переворот: мир для него становится иным – словно сотворенным заново, красочным, притягательным, удивительным и чудесным. То же переживает и художник в момент вдохновения, потому что в нем тогда действует та же сила – благодать Божия*. Но разве не могут так же преобразить нас и отношения с другим человеком?

Вот с этим вопросом мы и обратимся теперь к Толкиену.

Однако, на сей раз мы не станем говорить о роли друзей в жизни и в творчестве Толкиена, хотя, возможно, эта тема заслуживает внимания в первую очередь: стоит вспомнить одних только Инклингов, или взять к примеру дружбу Леголаса и Гимли, или дружбу Эомера и Арагорна, Сэма и Фродо, Белега Куталиона и Турина…

Мы вспомним теперь другую историю – историю любви, которая особенно греет душу: мы вспомним о юноше и девушке, для которых любовь стала источником исцеления. Но эти двое - не Берен и Лутиэн, не Тингол и Мелиан, не Келеборн и Галадриэль, и даже не Арагорн и Арвен…

В 44-м году Толкиен писал своему сыну: «В повествовании появился новый персонаж (я уверен, что не выдумал его, я даже не собирался вводить его, хотя он мне по душе – просто он вдруг возник в лесах Итилиена): Фарамир, брат Боромира. Развязка снова откладывается на потом; а он меж тем рассказывает много интересного из истории Гондора и Рохана (высказывая при этом весьма трезвые соображения о славе мирской и славе истинной). Но я на этом остановлюсь; не буду касаться и темы безответной любви Эовин, ее первой любви к Арагорну».

Итак, мы обратимся к истории Фарамира и Эовин.

Фарамир похоже (и есть немало оснований так считать), снискал особую любовь со стороны Толкиена (равно как и со стороны Гэндальфа):

«Я нарочно свел все разговоры о высоком к неявным намекам, которые заметны лишь самым внимательным, или оставил их в рамках необъясненных символов. Так, упоминание Господа Бога или ангельских чинов - Владык Запада – можно уловить лишь в таких случаях, как разговор Гэндальфа с Фродо: тут действовала еще какая-то сила, о которой и не ведал тот, кто выковал кольцо; или когда перед трапезой Фарамир воздает благодарение по нуменорскому обычаю».

Фарамир – единственный из героев книги, кто открыто говорит о мире духа и своей связи с ним… Так же, как и сам Толкиен - недаром он писал:

«Я не Гэндальф, я простой смертный (низший чином) творец в нашем маленьком мире. Если кто и похож на меня, так это Фарамир – если забыть о том, что мне не достает качества, которым обладают все мои персонажи (да заметят сие психоаналитики!) – т.е. мужества».

Итак, Эовин и Фарамир. Каждый из них настолько человек – настолько ранимый, способный глубоко чувствовать - что, боюсь, их можно неверно понять и недооценить.

Из черновика ответа одному из читателей Властелина колец. (На полях Толкиен написал: "Комментарии к критическому письму на тему Фарамира и Эовин"):

«Эовин: Любить сразу более, чем одного человека (противоположного пола) возможно, однако, по-разному и с неодинаковой силой. Я не думаю, что чувства Эовин к Арагорну так уж сильно изменились; и когда открылось, что он так велик – что он Король и наследник Элендиля – она по прежнему могла любить его и восхищаться им. Ему уже было очень много лет, и дело тут не только в физическом возрасте: когда возраст не отражается внешне, это может вселять тревогу или внушать благоговение. Кроме того, она не была честолюбивой на самом деле. Роль сиделки ей была не по нраву, но точно так же Эовин не была воином или амазонкой – однако, подобно многим женщинам, она могла проявить большое мужество на войне, в критической ситуации.

Я думаю, вы неверно поняли Фарамира. Он был в страхе перед отцом - не только как сын, почитавший сурового, гордого и властного главу семьи, но и как нуменорец, почитавший правителя последнего из нуменорских государств. Он рос без матери, у него не было сестры (Эовин тоже росла без матери), его брат во всем любил верховодить. Фарамир привык уступать и не высказывать вслух своего мнения, и в то же время он повелевал людьми – такой авторитет может снискать лишь человек, который, очевидно, смел и решителен, но в то же время скромен, мудр, обо всем судит по совести и в высшей степени способен на сочувствие. Я думаю, он очень хорошо понимал Эовин. Кроме того, титул князя Итилиена (выше считался только титул правителя Дол Амрота), который в Гондоре, возрожденном государстве нуменорском, скоро обретет влияние и почет - это вовсе не должность огородника, как вы ее именуете. Нередко после восшествия короля на престол князь Итилиена становился временным правителем Гондора на важнейшем восточном рубеже; а кроме того, на его плечи легло множество трудов по возрождению отвоеванных земель, по освобождению их от скрывавшихся там орков и разбойников - не говоря уже о долине Минас Итил (Моргул). Естественно, я не вдавался в подробности относительно того, каким образом Арагорн, король Гондора, правил королевством. Но (из повествования) ясно следовало, что в первые годы правления Арагорна часто велись военные действия и совершались походы против врагов на Востоке. Самыми высокими князьями после Арагорна были Фарамир и Имрахиль; в отсутствие короля один из них, как правило, назначался командующим армией Гондора. Нуменорский король был монархом и обладал правом принимать решения, которые никто не мог оспорить; но он правил королевством, руководствуясь старинными законами – и будучи исполнителем этих законов, он не являлся их создателем. Однако, даже Денетор по всем важным спорным вопросам внешней и внутренней политики обращался к помощи Совета и по крайней мере выслушивал мнение правителей земель и военачальников. Арагорн вновь учредил Великий Совет Гондора и Фарамир, унаследовавший титул Правителя (или представителя короля в тот период, когда монарх находится за пределами страны, или во время его болезни, или в период между смертью короля и восшествием наследника на престол), стал в нем главным советником.

По поводу критики относительно того, что отношения – или роман - Фарамира и Эовин развивались слишком быстро. Мой личный опыт говорит о том, что во времена тревожные, и особенно когда живешь в страхе смерти, чувства и решения созревают очень быстро (если мерить время обычными часами, что на самом деле не очень-то уместно). И я не думаю, что людям благородного рождения и воспитания нужны всяческие ухищрения в отношении дел сердечных. В этой истории идет речь не об эпохе придворной любви с ее жеманством, а о нравах более простых (т.е. менее испорченных) и более благородных».

Теперь мы обратимся к отрывкам из двух глав (14) (Обитель Исцеления - VIII гл., V кн., и Правитель и Король V гл., VI кн., т. III Возвращение короля) и посмотрим, как герои осознают, что им (равно как и любому человеку – мы это понимаем, рано или поздно) нужно остановиться и заглянуть в себя, понять, что происходит в душе, достичь внутреннего согласия - нужно найти себя истинного, найти в себе волю и силы, чтобы начать новую жизнь.

Леди Эовин из Рохана и Фарамир, Правитель Гондора – два удивительных человека; впечатляет цельность, сила личности, мужество каждого из них – во многих отношениях эти два образа равноценны. Благодаря Леди Эовин и тому, что ей довелось пережить, я смог приглядеться к самому себе, смог понять, что мне, как и ей, одолев врага в собственной душе, нужно побыть в Обители Исцеления и исполниться надеждой, которая приходит, когда принимаешь себя таким, каков ты есть. А Фарамир, с чьей помощью Леди Эовин нашла себя и вернулась к жизни, - он подсказал мне, какую роль должен играть мой ближний (или ближние), даже если я вижу, что, в первую очередь, все зависит от меня - ведь пока я не готов принять себя самого, не готов осознать свои желания и мечты, независимо от обстоятельств, пока не признаю своих истоков и корней – до тех пор я не смогу полюбить себя, и, следовательно (самое-то главное), не смогу полюбить и принять ближнего своего таким, каков он есть. И чем сильней наш внутренний разлад, тем больше нас тянет обижаться на того, кто рядом, и перекладывать на его плечи свою собственную неудовлетворенность, не видя, словно в тумане, сколько делает для нас этот человек в самой очевидной и банальной повседневности.

Я хотел бы вновь обратиться к некоторым эпизодам, в которых главное действующее лицо – Эовин: начиная с главы VIII книги V, где, после Похода Рохиррим и Битвы на Пеленнорских полях леди Эовин, переодевшись в мужское платье, участвует в битве рядом с Королем Теоденом и его воинами, вступает в поединок с Королем-Призраком, одолевает его, но и сама оказывается на краю гибели.

Леди Эовин сражалась безо всякой надежды, ей хотелось лишь одного: стяжать славу и погибнуть в бою – и таким вот образом доказать всем, что долг ее состоял отнюдь не том, чтобы ждать возвращения Короля и его войска и править во время его отсутствия. Когда воины уходили на поле битвы, Эовин каждый раз оставалась дома, и это мучило ее; ведь она твердо верила, что может сравниться в бою с величайшими из воинов, и боялась, что судьба не даст ей возможности это доказать. Эовин полагала, что доблесть ее не будет узнана, если не проявить ее в сражении, на глазах других воинов; и она в это верит, отчасти потому что родилась женщиной в мире мужчин. Ведь в среде, в которой она выросла, мужское начало преобладало, поэтому Эовин и не думала о том, что она женщина, что женское начало в ней может быть важно, что можно выступить в подобной роли и в женском платье; она хотела соревноваться на равных с мужчинами и развивала в себе лишь мужские качества, так что в конце концов совсем утратила свое лицо. Но отрицая саму себя, она пыталась уйти из мира, где ничего не значила, пыталась избавиться от роли, в которой себя не видела.

А когда Арагорн вернулся, и вскоре снова отправился в путь, к Вратам Мертвых, ее боль стала еще острей. Ее надежды обратились в прах (что неизбежно случилось бы, рано или поздно…): Арагорн вернулся не ради нее и, несмотря на мольбу Эовин, он не берет ее с собой. При этом он только и делает, что напоминает ей о долге – о том, что держит ее в плену; а она мечтала о свободе и надеялась на Арагорна, не признаваясь себе в том, что ее любовь к нему была только предлогом.

« - Господин мой, - сказала она, - если тебе и вправду не миновать того пути, позволь мне отправиться с тобой. Ибо я устала прятаться среди холмов и желаю встретить опасность и смерть лицом к лицу.

- Твой долг – быть со своим народом, - ответил он.

- Как часто твердят мне о долге! – вскричала она. - Но разве я не дочь Эорлингов? Разве я сиделка, а не воин? Я так долго ждала, когда обрету силы – и вот, я твердо стою на ногах, что же, не могу прожить жизнь так, как хочу?

- Не многим удается сделать это с честью, - ответил он. – Но что до твоей доли, госпожа: разве ты не согласилась править народом Рохана, пока не вернется король? Если бы не выбрали тебя, тогда это бремя легло бы на плечи одного из маршалов или военачальников, и он не смог бы оставить свой пост, даже будь ему эта ноша в тягость.

- Неужели на меня всегда будет падать выбор? – произнесла она с горечью. – Почему мне всякий раз суждено оставаться, когда Всадники отправляются на войну, и, покуда воины стяжают славу, беречь дом, дабы они, возвратясь, нашли пищу и кров?

- Вскоре, может, наступит время, когда никто не вернется. – сказал ей Арагорн. - Тогда нужна будет доблесть без всякой славы, потому что некому будет вспомнить подвиги последних защитников этой земли. Но от того, что их некому будет славить, они не станут менее славными.

И она ответила:

- Все твои слова значат лишь одно: ты женщина, твой удел – дом. Но когда мужчины погибнут в битве, стяжав себе славу, тогда изволь, можешь сгореть вместе с домом, который мужчинам больше не нужен. Но я не служанка, я дочь Эорла. Я могу ездить верхом и владею мечом, и не страшусь ни боли, ни смерти.

- Чего же ты страшишься? – спросил он.

- Клетки, - ответила она. - Боюсь просидеть взаперти, пока не состарюсь и не смирюсь с неволей, пока время доблестных дел и мечты о них не уйдут без возврата.

(...) День занялся в небе, но солнце еще не поднялось над высокими хребтами на Востоке; Арагорн стал собираться в путь. Следопыты собирались уже оседлать лошадей, когда появилась Леди Эовин, одетая как Всадник; на поясе у нее был меч. Она желала попрощаться с ними.

(...) ..И она обратилас к нему:

- Арагорн, ты покидаешь нас?

- Да.

- И ты не исполнишь мою просьбу, не возьмешь в свой отряд?

- Нет, госпожа моя, – ответил он. - Ибо я не могу принять такое решение без согласия короля и твоего брата, а они вернутся не раньше завтрашнего дня. А мне теперь дорог каждый час, каждая минута. Прощай!

Тогда она, упав на колени, прошептала:

- Умоляю тебя!

- Нет, леди, - произнес он, бережно поднял ее на ноги и поцеловал ей руку. Потом он запрыгнул в седло, и умчался, не оглядываясь; лишь те, кто близко знали его и были рядом, видели, какую боль он уносил в сердце.

А Эовин, сжав кулаки, стояла недвижимо, словно статуя из камня, и смотрела им вслед, пока отряд не скрылся в тени черной Двиморберг, Горы Призраков, в глубь которой вели Врата Мертвых. Когда всадники скрылись из виду, она повернулась и, спотыкаясь, словно слепая, вернулась в свое жилище».

Должно быть, в ту минуту она задыхалась от бессилия, от полнейшей безнадежности: вот, снова ее посадили в ту самую клетку, где жизнь уже не имела смысла. И тот единственный человек, за которого она надеялась ухватиться, как утопающий за соломинку, отвернулся от нее. Эовин любой ценой старалась не видеть того, что происходит в ее собственной душе, она совершенно не знала, как иметь с этим дело, и потому Арагорн был единственной ее надеждой – на побег от самой себя.

Ее плененное и уязвленное я то и дело наталкивается на стену отказа, и она отчаивается настолько, что на коленях умоляет Арагорна, но все тщетно. В ней только лишь растет отвращение к самой себе: она уверяется, что недостойна быть любимой… Боль расставания, боль унижения и отвращения к себе поглотила ее, и думаю, именно с той минуты Леди Эовин перестала на что-либо надеяться и со всей неотвратимостью ощутила, что осталась совсем одна. Никакое событие, никакой человек, может и сам Фарамир (повстречайся он ей тогда), не смог бы помочь ей одолеть врага, с которым она должна была сразиться один на один. Враг внутри нас может стать сильней нас самих, если мы боремся с ним его же оружием (т.е. при помощи страхов, иллюзий… средств мира призрачного), отчуждаясь от самих себя.

И выходит, что Эовин грозит опасность, которая коренится, скорее, в ней самой, нежели в ком-то извне.

« Увы! Ей достался противник, чья мощь куда больше, чем силы ее души и тела. И всякий, кто решится нанести удар такому врагу, должен быть тверже стали - многие гибли от самого ужаса».

В Обители Исцеления Арагорн, знавший о недуге Эовин, говорит с Гэндальфом и с ее братом Эомером: Арагорн в тревоге, потому что ни одно лекарство не может исцелить душевные раны девушки, не будь на то ее воли; и он не может предвидеть, что будет, когда она очнется.

«Какое несчастье, что им суждено было сойтись в бою. Ибо она прекрасна, прекраснейшая из дев королевской крови. И все же, я не знаю, как говорить о ней. Когда я впервые взглянул на нее и ощутил, как она несчастна, мне показалось, что она похожа на белый цветок, гордый, стройный как лилия, но я знал, что этот цветок тверже стали, словно бы выкован искусными эльфами. Или же мороз сковал его, и хотя он все еще держится – прелестный и печальный, еще цветущий - может, вскоре он обречен погибнуть? Этот недуг поразил ее очень давно, не правда ли, Эомер…

Во мне она любит лишь тень, лишь мечту о славе и великих делах, о землях далеко от полей Рохана».

Эти слова Арагорна ясно отражают весь внутренний мир Эовин; даже удивительно, насколько твой взгляд, поведение, отношения, которых ты ищешь, отражают твое душевное состояние и внутренние конфликты - и насколько человеку со стороны, который знает себя и свои глубинные мотивы, просто увидеть, что тебя угнетает – так же, как Арагорн смог понять, отчего мороз сковал душу Эовин, отчего она словно в плену и не хочет жить; он смог понять, что сам явился для нее тем предлогом, за который можно слепо ухватиться, лишь бы не видеть все, как оно есть на самом деле.

Эовин связала с Арагорном исполнение всех своих желаний и надежд, полагая, что, оперевшись на него, она вновь смогла бы обрести жизненные силы - а их уже не было в ней самой (потом она надеялась, что найдет эти силы, добыв себе славу в бою).

Очень важно уметь распознать в себе тот лед, который сковал душу, понять, что заморозило токи жизни, почему наш ограниченный внутренний мир не может расширится, почему мы не испытываем радость от того, что делаем, и не находим радости в тех, кого встречаем.

В этой душевной пустыне мы не можем узнать себя и принять себя, не можем любить и быть любимыми – потому что отвергаем любовь других, не верим в нее, не придаем ей значения (и при этом с отвращением к себе понимаем, что недостойны любви и не заслуживаем того, чтобы нас любили по-настоящему), и у нас нет сил вырваться из этого смертельного порочного круга.

Самые серьезные трудности начинаются тогда, когда мы приписываем наше несовершенство другим – и не понимаем, как самим тут поступить, ведь, как правило, мы не знаем себя, не умеем видеть такими, какие мы есть; и часто нам не достает мужества, сил и терпения, чтобы превратить пустыню в плодородную землю.

Это и тревожит Арагорна, когда он говорит об Эовин:

«Быть может, я и смогу исцелить ее тело и вернуть ее душу из долины тьмы. Но что ждет ее, когда она очнется: надежда, забвение или отчаяние – того я не ведаю. Отчаяние погубит Эовин, если не отыщется другое лекарство, которого нет у меня. Увы! Ибо она совершила такой подвиг, что ее будут славить вместе с величайшими из королев».

И вот, Эовин очнулась – но все по-прежнему, и поэтому она хочет снова уйти воевать. В ней еще нет ни капли надежды, и ее у нее лишь одно желание, как и прежде: погибнуть в честном бою. Она опять стремится последовать за войском… и снова пытается убежать от себя самой. Образ Леди Эовин – образ печальный и правдивый, образ человека отчаявшегося, который пытается вырваться из оков; и когда впервые Фарамир встречает ее в Саду Обители Исцеления, он ясно чувствует, какая тоска охватила ее – а тоска приходит к тем, кто утратил надежду.

«Лорд Фарамир прогуливался по саду, разбитому вокруг Обители Исцеления, и солнечный свет согревал его, и он чувствовал, что тело его вновь оживает; но на душе у него было тяжело. Стоя на стене, он смотрел на восток. И старший целитель, подходя, произнес его имя, и он повернулся и увидел Леди Эовин; и сердце его сжалось, потому что она была ранена, и оттого, что он был проницателен и ощутил ее печаль и тоску.

- Господин, - обратился к нему целитель, - вот Леди Эовин из Рохана. Она сражалась подле короля и была тяжело ранена и теперь находится под моей опекой. Но она несчастлива и желает обратиться к Правителю Города…

- Господин мой, не подумайте, что я недовольна лечением, - сказала Эовин. – Для тех, кто желает исцелиться, ничего лучше не может быть, чем эта Обитель. Но мне невыносимо сидеть без дела, я тут словно в темнице. Я искала смерти в бою, но не погибла, а война еще не кончена».

Эовин по-прежнему не ищет причину в себе, по-прежнему твердит: хочу уйти, хочу воевать, не могу сидеть, сложа руки. Жизненные силы еще не вернулись к ней, она еще на границе мира призраков, подобно Фродо, которого ранили на Вершине Ветров; в ней по-прежнему берет верх отчужденное я.

Эовин словно постоянно спорит сама с собой, мечется, она никак не может смириться со своим положением. Даже ее слова: «Женщины ничего не могут мне сказать», - лишний раз подтверждают, что она не признает себя: мол, она-то не из их числа, не из числа женщин.

Но едва увидев Фарамира, обратившись к нему, Эовин смутилась: она почувствовала, как что-то (в ней самой?) оживает, что-то (может быть?) изменится к лучшему; лед начал таять.

Перед лицом умиротворенности и твердости Фарамира она ощутила себя беззащитной и безоружной; он принял ее – и благодаря ему она приняла себя. Фарамир до такой степени владеет собой, так ясно видит все, что происходит вокруг, и осознает свою роль и задачу в этих условиях (при том что ему ничего не остается, как терпеливо ждать и доверять другим в отношении своего здоровья), что он является полным хозяином положения, хотя судит обо всем как бы со стороны. И перед лицом Фарамира нетерпение Эовин становится похоже на каприз, она начинает сомневаться в себе и постепенно осознает, что перед величием этого воина ничего не остается как… сдаться:

«И она взглянула на него и увидела, что взгляд его серьезен и нежен, но в то же время она поняла (ибо выросла среди воинов), что ни один из Всадников Марки не одолел бы его в бою.

- Чего ты желаешь? – сказал он снова. – Я сделаю все, что в моей власти.

- Я хотела бы, чтобы вы приказали целителям отпустить меня, - сказала она; но хотя в ней все еще говорила гордость, ее сердце дрогнуло, и впервые в нем зародилось сомнение. Она подумала, что этот высокий мужчина, суровый и мягкий в то же время, решит, что она просто капризна, как ребенок, которому не хватает терпения, чтобы выполнить скучную работу до конца.

- Я и сам нахожусь под опекой целителей, - ответил Фарамир.- Кроме того, не я пока являюсь Правителем Города. Но в любом случае, я прислушался бы к совету врачей и не стал бы перечить им в деле, в котором они смыслят более меня.

- Но исцеления я не ищу, - ответила она. – Я хочу отправиться на войну как брат мой Эомер, или лучше как король Теоден, ибо он умер и почил в мире и славе.

- Леди, даже если бы у тебя были силы, уже слишком поздно идти вслдед за войском, - произнес Фарамир. - Но, быть может, смерть в бою все равно нас настигнет, хотим мы того или нет. Ты будешь готова встретить ее, когда придет твой час, если будешь слушаться Лекаря, покуда еще есть время. Нам всем, и мне и тебе, следует запастись терпением.

Она не ответила, но ему показалось, что в ней что-то смягчилось - так жгучий мороз отступает, заслыша первое, еще слабое дыхание Весны. Слеза потекла по ее щеке, словно блестящая капля дождя. Ее гордая голова поникла. (Потом шепотом, будто себе самой, она сказала:

- Но лекари велят мне еще неделю провести в постели. И окна моей комнаты не выходят на восток. –) Теперь она была простой девушкой, юной и печальной».

В обществе Фарамира Эовин сразу стало уютно: поэтому она покорилась ему; она по-прежнему твердит, что не желает бесед ни с кем из живущих, что она воительница, чья рука тяжела - ей все равно приятно слышать то, о чем говорит ей Фарамир. Она еще ни в чем не уверена, однако так хорошо чувствует, что Фарамир целиком принял ее, что перед лицом подобной самоотдачи не может не подумать: а вдруг и меня можно любить? И почти не сопротивляясь, Эовин соглашается с его словами о том, что нужно запастись терпением и смириться, ведь у событий свой ход, независимый от их воли. Эовин было необходимо услышать эти слова, притом сказанные именно так; ей было нужно, чтобы столь же доблестный воин, как и она, убедил ее в том, что главная их задача в ту пору – побыть наедине с собой, найти себя. Перед лицом такого свидетельства, она в конце концов складывает оружие (и похоже, добровольно – хотя с изумлением, и не оставив печали). Фарамир хорошо знает себя и владеет собой, и потому может принять наилучшее решение; и мы видим, как важно быть цельной личностью – тогда нам не грозит опасность бесконечно ходить по кругу. С первой минуты Эовин попадает под обаяние Фарамира, ощутив в нем и внутреннее спокойствие, и целеустремленность в то же время. Не исключено даже (хотя лучше об этом судить женщине), что она уже влюблена в него, и рискует заигрывать с ним, пуская в ход свои капризы (как, полагаю, поступает каждая женщина, когда уверена, что нравится мужчине). Только Эовин очень горда и надменна, и ее самолюбие так уязвлено, и до такой степени поработило ее, что она не уступает, пока Фарамир не говорит ей в лицо всю правду о ней – и Эовин уверяется в том, что он принимает ее целиком, безусловно; лишь тогда она понимает себя и принимает такой, какая есть (ведь она и вправду была стоящим человеком), - лишь тогда она обретает свободу любить и быть любимой.

Когда в Гондор приходит весть о падении Саурона, лишь Эовин одна во всем городе остается печальной. Она не может, как все, сполна радоваться победе - что-то ее угнетает, ей словно и дела нет до того, что творится вокруг. Все, что раньше, казалось, имело смысл - война, Арагорн и прочее – теперь не волнует ее вовсе; похоже, единственное, что тревожит ее – это мысль о том, что ее позабыл Фарамир: она боялась, что не вынесет очередного разочарования, что доверилась человеку (и он принял ее как личность), который не сможет ответить на ее любовь. Эовин снова замкнулась в себе, сожалея, что не подавила в своей душе чувства, пока это было возможно; и если бы и на сей раз она ошиблась (то есть, если между ней и Фарамиром ничего не было…), ее снова накрыла бы черная тень, от которой теперь не нашлось бы спасения.

Фарамир тем временем принялся исполнять обязанности Правителя и готовился к встрече Короля. И вот, по просьбе Настоятеля Обители Исцеления, он снова встречается с Эовин.

«И тогда Фарамир отыскал ее. И вот, они снова стояли вместе на крепостной стене; и он обратился к ней:

- Эовин, почему ты все еще здесь, почему не отправилась в Кормаллен, где твой брат ожидает тебя?

И она спросила:

- Разве ты не знаешь?

И он ответил:

- На то могут быть две причины, но которая из них настоящая, я не знаю.

Она молвила:

- Я не желаю играть в загадки. Говори прямо!

- В таком случае, если ты так желаешь, леди, - ответил он, - ты осталась, потому что тебя позвал только лишь твой брат, и если ты увидишь Лорда Арагорна, наследника Элендиля, теперь, в час его славы, это не принесет тебе радости. Или же ты здесь, потому что хочешь быть рядом со мной. А может, верно и то и другое, и ты сама не могла бы сказать, что важнее. Эовин, ты не любишь меня, или не хочешь любить?

- Я хотела, чтобы меня полюбил другой. – произнесла она. – А жалости ничьей мне не нужно.

- Я знаю об этом, - ответил Фарамир. – Ты хотела, чтобы тебя полюбил Лорд Арагорн. Ибо он благороден и могуществен, и ты мечтала о славе и величии, мечтала подняться выше земной пыли и тлена. И словно юный солдат, глядя на великого воина, ты восхищалась им. Ибо, истинно так, он достоин восхищения – великий муж, величайший из ныне живущих. Но когда он подарил тебе только жалость и сочувствие, ты решила отвергнуть и то и другое и отправилась искать смерти в бою. Посмотри на меня, Эовин!

И Эовин взглянула на Фарамира и долго не отводила глаз; наконец, Фарамир произнес:

- Эовин, не презирай жалость, ибо она - дар большого сердца. Но я не жалею тебя. Ибо ты - госпожа благородная и доблестная, и добыла себе славу, которой не забудут; и ты прекрасна – так прекрасна, что даже язык эльфов вряд ли выразит это. И я люблю тебя. Когда-то я жалел тебя. Но теперь, даже если бы ты вовсе не знала печали, не страшилась ничего и не нуждалась ни в чем, даже если бы ты была счастливейшей Королевой Гондора, я все равно любил бы тебя. Эовин, разве ты не любишь меня?

И тогда сердце Эовин оттаяло – а может, наконец, она поняла его. И холод, пленивший ее, отступил, и солнце осветило ее.

- Я стою на Башне Солнца, Минас Анор, - сказала она, - и вот, тьма рассеялась! Я больше не стану воевать и состязаться в доблести с Всадниками, не буду радоваться лишь песням о смерти в честном бою. Я стану целительницей и буду любить все, что растет и плодоносит. – И снова она взглянула на Фарамира и добавила:

- И я уже не мечтаю о том, чтобы стать королевой.

Фарамир радостно рассмеялся.

- Это к лучшему, – сказал он, -, ведь и я не король. Но я возьму в жены Белую Леди Рохана, если она пойдет за меня. И если она будет согласна, мы переправимся через Реку и в те счастливые дни, когда наступит мир, поселимся в прекрасном Итилиене и разобьем там сады. Они с радостью будут расти, если там появится Белая Леди.

(...) И старшему целителю Обители Фарамир сказал:

- Вот Эовин, Леди Рохана, и теперь она исцелена.

И целитель ответил:

- В таком случае, я освобождаю ее из-под своей опеки и прощаюсь с ней, и да минуют ее минуют болезни и печали. Препоручаю Леди Эовин заботам Правителя Города, покуда не вернется ее брат.

Но Эовин молвила:

- Теперь мне позволено уйти, но я хотела бы остаться. Ибо теперь нету для меня места отрадней, чем эта Обитель».

Пусть это неявно следует из повествования (и даже из моих слов), но заметим, что Фарамир приносит Эовин радость и счастье, хотя сам нередко в жизни был этим обделен (ему не хватало любви отца, брата и т.п.). Если Фарамир – это раненый целитель, то и Эовин раненая целительница, хотя каждому из них нужно особое лекарство.

Любовь орошает нашу душевную пустыню и в ней снова прорастают жизнь, надежда, радость бытия и творчества. Влюбленность дарит нам такую волну чувств, что в нее легко броситься с головой и отдаться ее власти. Увлечься легко, но трудно любить по-настоящему: когда принимаешь другого целиком, безусловно, прилаживаешься к переменам в его внутренней жизни, проходишь вместе все ступени взросления и познания себя – а эти ступени далеко не всегда у разных людей совпадают; и еще трудней учитывать желания и устремления другого человека, всегда искать примиряющие решения. Быть вместе, любить друг друга не на словах, а на деле – это нелегкий труд. Любовь подобна семени, посаженном в землю: эту землю нужно возделывать, иначе семя не прорастет. Нельзя отдавать любовь на автопилоте; и принимать ее тоже непросто, если мы стремимся предоставить свободу другому человеку, не навязывая своих условий. Обиды губят любовь. В любых отношениях нужно пройти длинный, тернистый путь, нужно учиться помогать друг другу познавать себя, понимать себя, осознавать свои устремления, с терпением относиться к себе и к другому.

Вот почему так важно прежде всего познать себя и принять таким, каков ты есть: не научившись любить себя, мы не способны полюбить ближнего. Теоретически (казалось бы), все могут полюбить кого угодно, – но это на самом деле далеко не так. Тот, кто утверждает, что любит всех, как правило, не любит вообще никого, и что еще хуже, не любит даже самого себя.

Надежда на исцеление может появиться в том случае, когда оба человека - сформировавшиеся, непохожие друг на друга личности - осознают, насколько они разные, и насколько они несовершенны, и на этой основе строят отношения, постепенно достигая полноты общения, не подавляя другого и не утрачивая своего лица. Это долгий путь и нелегкий труд. Но любовь и душевное тепло способны одолеть даже такой тяжелый недуг, как одиночество и ощущение собственной ненужности – и прогнать страхи, которые всегда ему сопутствуют. Когда тебя любят, когда принимают таким, каков ты есть, ты понимаешь, что нужен кому-то по-настоящему, а это значит, что чего-то стоишь. И так важно увериться, что тебе рады не зависимо ни от чего, просто так: разве не счастье слышать: Спасибо, что ты есть? Разве не в этом самый смысл жизни?

И если люди связаны по-настоящему, то им дано постичь смысл слова прощение. В такую минуту с особой силой чувствуешь, что любовь приносит исцеление: ты видишь, что твои промахи не разрушают отношений, потому что тебя принимают целиком, даже когда ты поступаешь не лучшим образом и не заслуживаешь ничего хорошего, даже когда ты сам причиняешь боль.

С другой стороны, как отмечалось выше, если мы говорим об исцелении, это само по себе подразумевает, что существует какая-то болезнь. В ком-то, возможно, эта мысль вызовет внутренний протест, посему поспешу заметить: болезнь в данном случае означает несвободу во всех ее формах - начиная с того, что мы называем нуждами, и кончая тем, что в христианстве зовется грехом. Надеюсь, этим замечанием я не внес путаницу; напротив, я хотел бы ясно обозначить тот единственный корень, из которого происходят все наши беды и страдания. С этой точки зрения можно сказать, что я исцеляю того, кто хочет пить, когда даю ему стакан воды; я исцеляю того, кто страдает от одиночества, когда уделяю ему время и внимание; я исцеляю того, кто чувствует себя виноватым, потому что поступил со мной дурно, если прощу его и дам ему шанс все исправить и простить себя. Это состояние, болезнь, есть не только исходный пункт моих размышлений - это опыт, который в самой глубине души носит каждый человек, и от этого никому из нас никуда не деться. Разумеется, существуют различные типы и степени болезни, но в определенном смысле, здоровых людей не существует; просто есть такие, чья болезнь протекает в приемлемых рамках, а у кого-то болезнь принимает тяжелые формы: тогда человек (в силу многих причин) видит себя в очень негативном свете, и поэтому, когда жизнь сводит его с другим человеком, ему гораздо сложнее терпеливо строить отношения – именно строить, а не разрушать.

Как уже отмечалось выше, только тот, кто знает свою болезнь, может выздороветь (guarire). Подобное утверждение можно истолковать по-разному, поскольку глагол guarire имеет два значения: в первом, я сам исцеляюсь от болезни, во втором, я исцеляю другого. Отношения между людьми могут вести к исцелению в обоих этих смыслах.

Но тут начинаются трудности.

Начнем с того, что очевидно: если я знаю свою болезнь, если я на опыте знаю, что значит страдать, я лучше смогу понять беду другого человека и помочь ему. Именно об этом – о боли, которая учит сострадать, о спасительных ранах Христа говорит апостол Павел в Послании к Евреям; и поэтому мы говорим, что лишь тот, кто изведал горе, умеет сочувствовать.

Но есть и более сложная сторона вопроса. Как раз когда я осознаю, что причина болезни – мое собственное несовершенство, когда я отчаянно нуждаюсь в сочувствии – потому что случилась какая-то беда, или потому что меня душит одиночество, или мучает какое-то иное обстоятельство внутренней жизни, - тогда есть опасность, что я свяжу с другим человеком чуть не все свои надежды. Я буду искать именно того, кто соответствует моим требованиям, будто он решит все мои проблемы раз и навсегда. Но все мы знаем, насколько опасно поддаваться обману, насколько губительно мечтать об идеале, не пытась при этом построить настоящие отношения, пусть и не столь радужные, как наши мечты. Случается, что лишь по прошествии многих лет мы понимаем, что идеал – т.е. проекция себя самого – попросту не существует; и тогда мы думаем: Может, стоило построить отношения с реальными людьми, и на это потратить время и силы? Конечно, живые люди менее совершенны, но они настоящие – именно поэтому мы можем обогатить и вдохновить друг друга.

Таким образом, я не могу быть всем для другого, равно как и другой не может быть всем для меня. Лишь осознав причину своей болезни – причину нашей несвободы – мы можем исцелиться и исцелить другого. Более того, именно потому, что внутренний мир каждого из нас ограничен, существует возможность обмена: всегда в одном человеке будет уголок души непонятный, непостижимый для другого - а значит, будет оставаться возможность еще глубже понять друг друга; т.е. всегда будет будущее, у любых отношений.

И есть еще последний момент, который я хотел бы кратко затронуть: тот случай, когда отношения являются причиной страданий, когда люди причиняют боль друг другу, когда нас ранят чьи-то слова, поступки, поведение. Даже в этом случае страдание может оказаться ненапрасным, если оно поможет нам осознать свою несвободу. А порой, бывает, что, сказав правду, нельзя не причинить боль тому, кого любишь. Но даже такая рана – исцеляющая, ведь мы избавляемся от иллюзий, начинаем видеть жизнь в истинном свете. И более того, возможно, именно в эти моменты мы открываем для себя один из самых великих законов любви: наше истинное богатство – это возможность делиться друг с другом своими немощами.

Таким образом, развивать отношения друг с другом означает исцелять и исцеляться самому, и завершение этого пути возможно только в иной жизни. И подобно тому, как Спаситель исцелил нас, взяв на Себя наши раны[1], так и мы призваны поступать: ибо мы способны исцелять - именно потому, что больны. И в этом славное и высокое наше предназначение: И отдашь голодному душу твою, и напитаешь душу страдальца: тогда свет твой взойдет во тьме, и мрак твой будет как полдень… И ты будешь как напоенный водою сад, и как источник, которого воды никогда не иссякают. (Ис. 58, 10-11)

Ну вот, мы добрались до конца. Быть может, кому-то показалось, что эти размышления горьковаты на вкус, что они жгутся, тревожат. Хорошо, если так. Ведь если бы человек не мечтал о цельности, о внутреннем согласии, если бы не тосковал по таким отношениям с людьми, не желал убедиться на собственном опыте, что это возможно на самом деле – то вряд ли он что-то почувствовал бы. Но такие отношения – это не сон и не бред. Мы созданы для них: и в супружеской любви, и в любви дружеской. Тот, Кто сотворил нас, воззвав нас из небытия, не шутит с нами, не желает посмеяться над нами (хотя люди весьма способны на это). Верно, что мы больны, но путь к исцелению открыт. Верно, что мы теперь за воротами Рая и огненный меч преграждает дорогу туда; но есть в нас и чудотворный источник воды живой, который орошает каждое сердце: эта Вода берет начало от Того, Кому стало угодно, чтобы мы жили (Еф.1): и она погасит всякое пламя, кроме огня Любви.

«Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее». (Песн., 8,7).

Я могу лишь пожелать вам встретить однажды (и потом еще не раз в жизни), того Фарамира, или ту Эовин, которые откроют вам, что вы достойны того, чтобы вас любили. И в тот день вы – и я - мы все все поймем, и ощутим дыхание Вечности.

На закате века нас будут судить по Любви, - как говорил Святой Иоанн Креста, а он-то ведал, о чем пишет…

Интернет-журнал "Брат Солнце" (www.bs.francis.ru)

 


 

[1] «Он изъязвлен был за грехи наши, и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нем, и ранами его мы исцелились» (Ис 53, 5).

 

 

Ключевые слова:
См.также:
Подписаться на ленту комментариев к этой публикации

Комментарии (1)

Написать комментарий
#
Константин Антонов, Россия, Москва
25.07.2011 в 01:01
Очень точное и трогательное истолкование одного, не самого значительного эпизода из одной из любимых книг. И поразительно, что люди готовы неделями обсуждать всякую ерунду, но абсолютно игнорируют действительно важные вещи.
Спасибо! одно маленькое замечание: начало статьи, мне кажется, перегружено цитатами, они затрудняют чтение и отвлекают от главного.
Ответить

Написать комментарий

Правила о комментариях

Все комментарии премодерируются. Не допускаются комментарии бессодержательные, оскорбительного тона, не имеющие своей целью плодотворное развитие дискуссии. Обьём комментария не должен превышать 2000 знаков. Републикация материалов в комментариях не допускается.

Просим читателей обратить внимание на то, что редакция, будучи ограничена по составу, не имеет возможности сканировать и рассылать статьи, библиограммы которых размещены в росписи статей. Более того, большинство этих статей защищены авторским правом. На просьбу выслать ту или иную статью редакция отвечать не будет.

Вместе с тем мы готовы рассмотреть вопрос о взаимном сотрудничестве, если таковые предложения поступят.

Прим.: Адрес электронной почты опубликован не будет и будет виден лишь модераторам.

 *
Введите текст, написанный на картинке:
captcha
Загрузить другую картинку

добавить на Яндекс добавить на Яндекс