Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
   
Золотой фонд
Новое в справочном разделе
Комментарии читателей rss

Не только Найда: теория релевантности

28 марта 2011 г.
Продолжая рассматривать теорию библейского перевода, Андрей Десницкий предлагает обратиться к разработкам Эрнста-Августа Гутта, британского ученого-лингвиста, применившего идеи теории релевантности к библейскому материалу. Данная теория предложила принципиально иную модель для описания переводческого процесса, нежели рассмотренная автором в предыдущих статьях теория эквивалентности Ю. Найды.

В прошлых двух статьях мы говорили о теории динамического эквивалента (Ю. Найда и Ч. Тэйбера) и о ее дальнейшей модификации, теории функционального эквивалента (Ю. Найда и Я. де Вард). Очерк дальнейшей истории теории функционального эквивалента можно найти, к примеру, в статье Кееса де Блойса[1]. Он, в частности, отмечал, что во многих странах, особенно там, где существует давняя христианская традиция, переводчики нередко стремятся уйти от противопоставления формального и функционального переводов как двух крайностей и занимают некую среднюю позицию. Для них функциональный подход в чистом виде выглядит слишком радикально, он требует отвлечься от всего, кроме некоего «идеального значения», к чему не готовы люди, принадлежащие к некоторой христианской традиции.

Еще во времена СССР именно его территория была самым большим «белым пятном» на карте библейского перевода: здесь проживали самые многочисленные в мире народы, не имевшие полной Библии, а порой даже и отдельных библейских книг на своем языке. В начале 1990-х годов именно эти страны оказались в центре внимания основных библейских агентств (организаций, занимающихся переводом и распространением Библии на разных языках), и вполне понятно, что в их работе использовалась основная на тот момент методика работы, связанная с теорией Найды. На русский язык были переведены основные книги, описывающие этот подход[2], они широко использовались на практике при подготовке переводческих групп. Примерно по тому же образцу были выстроены и многие учебные семинары по библейскому переводу. Можно было бы ожидать, что практически вся работа велась именно по этой модели, но на практике мы видим, что это было далеко не так.

На конференции Института перевода Библии (ИПБ) 1994 г., материалы которой были впоследствии изданы, было представлено и то, что не вполне согласуется с подходом Найды, и то, что ему явно противоречит. В теоретическом докладе Саймона Криспа речь идет о том, что модель функционального эквивалента – далеко не единственно возможная (впоследствии Крисп разовьет эту мысль в других статьях[3]), а переводчик Евангелия на ительменский язык А.П. Володин рассказывает о принципах своей работы, которые противоречат многим рекомендациями Найды[4]. В самом деле, Володин создает текст, который будет непонятен целевой аудитории без обратного перевода на русский язык просто потому, что немногочисленный ительмены сегодня читают по-русски, но не на родном языке, который относится к числу вымирающих. Этот перевод можно назвать памятником языку, который исчезнет уже на глазах нынешнего поколения, или, наоборот, последним шансом на его возрождение, или даже своеобразным признанием самобытной ительменской культуры – но совершенно очевидно, что ни при каком подходе он не произведет на своих читателей того же впечатления, что и оригинальный текст, не исполнит для них тех же самых речевых функций. Этот перевод с самого начала призван стать чем-то совершенно другим, а потому подход Найды оказывается к нему неприменим.

Это, конечно, крайний и очень необычный пример. Но если ознакомиться с другими докладами в том же самом сборнике, а равно и с практикой работы переводческих групп, станет ясно: подход Найды не единственный и не всегда даже главный из тех, которые используются в практической работе переводчиков из стран бывшего СССР. На этих языках была создана в советское время оригинальная литература, а с ней и разработанная школа национального перевода. Эта школа была нацелена (за вычетом идеологической составляющей) на перевод литературных текстов, и рассматривались они именно с точки зрения их художественных особенностей. Обращаясь к библейскому тексту, прошедшие эту школу переводчики неизбежно применяют свои навыки и к Библии, но их подход заметно отличается от подхода Найды.

Именно это обстоятельство побудило автора этой статьи на следующей подобной конференции в 1999 г. заговорить о возможной теории «литературного эквивалента»[5]: в художественном переводе создается некий свой, условный мир, не вполне совпадающий с культурой оригинала, но и явно отличный от реалий языка перевода. Именно эти положения содержатся в новейших теоретических работах, о которых мы будем говорить в следующей статье, но в 1999 г. автор был с ними не знаком.

Что касается практики, можно упомянуть доклад богословского редактора перевода на язык коми Андрея Грейдана[6], который предлагает оценивать качество перевода по такому критерию как «лексическая чистота», т.е. отсутствие иноязычных заимствований: чем меньше их в переводе, тем выше его качество. Надо сказать, что такой подход действительно характерен для языков, испытывающих сильное давление со стороны русского, их носители постоянно в быту вставляют в родную речь русские слова, хотя и не одобряют подобного смешения в теории. Но для теории Найды критерий лексической чистоты просто излишен: важно лишь, насколько верно и полно понимается текст оригинала. Для Грейдана, как видим, есть вещь, которая важнее понимания – это национальная идентичность перевода, ведь русские слова потому и заменяют слова языка коми, что они, безусловно, понятнее двуязычным читателям.

Собственно, это явление примерно из той же области, что и перевод на ительменский язык: адекватного понимания можно достичь более простыми способами, прежде всего чтением русского текста. Но есть у такого перевода и свои функции, например, функция национальной идентичности или функция поддержки престижа родного языка, которые выступают в данном случае на первый план и диктуют стратегию перевода.

Более того, на практике оказывалось, что библейские агентства, привыкшие действовать на Западе в протестантской среде, разделяют с христианами России и сопредельных стран (прежде всего православными) множество самых разных практических вопросов. Так, для западных консультантов казалось нормальным и естественным, что в качестве самого надежного, если не единственного оригинального текста выбирается для Нового Завета критическое издание Нестле-Аланда, а для Ветхого – издание Biblia Hebrtaica Stuttgartensia, то есть фактически Ленинградский кодекс, один из вариантов Масоретского текста. Как отмечает Филип Стайн[7], в 1993 г. Библейские общества (UBS) согласились использовать в качестве базовых и другие тексты, в тех случаях, когда православные общины не готовы были принять «стандартные» базовые тексты. Но такое решение, оформленное в виде уступки несговорчивому оппоненту, на самом деле не удовлетворило тех православных, для которых главным, если не единственным текстом Ветхого Завета остается Септуагинта. Соответственно, и на другой стороне к этой оговорке могли относиться не слишком серьезно, так что она не удовлетворила практически никого. Иными словами, здесь, как справедливо отмечает Стайн, необходима не какая-то коррекция отдельных параметров западного и в основе своей протестантского подхода к переводу Писания, а выработка новых решений, в равной мере приемлемых для всех создателей и читателей перевода.

Впрочем, в 1990-е и 2000-е годы на постсоветском пространстве были созданы вполне успешные и нашедшие своего читателя переводы, следующие модели Найды, – прежде всего это русская «Радостная весть». Заметим при этом, что на практике эти переводы ориентируются скорее на раннего Найду и Тэйбера, нежели на позднего Найду и де Варда, и по вполне понятным причинам. Ранняя теория, при всех своих недостатках, выглядит весьма цельной и ориентированной на конкретные рекомендации, которым довольно легко обучать переводчиков и которым легко следовать при создании переводов. Любая многоплановость и неоднозначность, вроде обращения к теории коммуникации и к риторической функции в более поздней книге, в своем роде разрушает цельность и практичность более простого подхода.

С другой стороны, этот подход явно не был на постсоветском пространстве единственным и бесспорным. Переводчики Библии пользовались и другими моделями, но это происходило скорее интуитивно, без сколь-нибудь разработанной теории библейского перевода. Впрочем, можно быть уверенным, что подобные явления встречались не только на территории СНГ. Еще в 1988 г. сам Найда признавал, что перевод, удовлетворяющий всем критериям его теории, может быть отвергнут читателями: «Один из величайших сюрпризов, который может ждать библейских переводчиков – это когда превосходно понимаемый перевод Писаний оказывается неприемлемым… В самом деле, многие предпочитают такой перевод Писаний, который они понимают лишь отчасти. Например, архаичные и туманные слова и грамматические формы Библии короля Иакова соответствуют, по мнению многих людей, таинственному содержанию и придают тексту больше авторитетности»[8].

Все это заставило теоретиков библейского перевода предложить новые положения. Так, в 1991 г. на трехгодичной конференции UBS (TTW) с серией лекций выступил Эрнст-Август Гутт, сотрудник Летнего института лингвистики (SIL), работавший с переводческими проектами в Эфиопии. В следующем году была издана его книга[9]; в 2000 г. вышло новое, дополненное издание[10]. Так в мир библейского перевода вошла теория релевантности. Она начиналась с поиска ответа на один простой вопрос: какую имплицитную информацию следует в переводе делать эксплицитной? Говоря иными словами, сколь многое из того, что подразумевал автор и в большинстве случаев понимал его изначальный читатель, следует явно объяснять читателю современному?

Действительно, практика показывала, что, действуя в рамках теории динамического или функционального эквивалента, переводчики должны были сообщать читателю массу дополнительной информации. В результате яркое, динамичное евангельское повествование порой превращалось в многословное рассуждение с постоянными повторами, а яркие и порой парадоксальные изречения Иисуса – в пространные богословские рассуждения. Гутт приводит в качестве примера отрывок из Евангелия от Матфея (Мф. 9, 6) в переводе на язык ифугао (Филиппины)[11]. Христос, исцеляя расслабленного, говорит: «Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи…» – но переводчик сделал из Его слов примерно вот что: «Но я докажу вам, что я прав. Вы знаете, что только Бог может изгнать болезнь. Вы также знаете, что только Бог прощает грехи. Итак, если я изгоню болезнь этого человека и он будет ходить, это докажет, что Я, старший Брат всех людей, тоже могу прощать грехи». В принципе, всё здесь сказано правильно, но такой перевод, конечно, тяжеловесен и скучен до невозможности.

Гутт предложил вполне определенный критерий: что добавлять в текст, а что оставить на усмотрение читателя. Собственно, им был предложен принцип «цена – качество»: читатель затрачивает некоторые усилия на прочтения дополнительных слов, их наличие оправдано только в том случае, если они существенно влияют на качество понимания. Иными словами, не надо говорить лишнего и не надо умалчивать о существенном. Казалось бы, и этот принцип стар как мир, но его тоже надо было четко сформулировать и изложить в виде последовательной теории.

Это была не совершенно новая теория, а скорее разработка и применение к библейскому материалу идеи релевантности, высказанной впервые Дэном Спербером и Дейрдре Уилсон[12] (при этом Гутт цитирует и многих других авторов, включая К.И. Чуковского). Они исходили из того простого факта, что общение меж людьми состоит не только из обмена информацией, заключенной в словах определенного языка. Многое не проговаривается, а только подразумевается, иначе наши реплики были бы длиннее раз в десять. Адекватно понять собеседника нам помогает контекст в широком смысле слова, спрашивая в вагоне метро другого пассажира «выходите?», мы подразумеваем «из этого вагона на следующей остановке». Более того, мы подразумеваем, что сами хотим выйти и ждем, что пассажир или подтвердит, что сам выйдет впереди нас, или не будет возражать против того, чтобы мы протиснулись мимо него ближе к двери. Разъяснять всё это на словах совершенно не нужно, поскольку «каждая коммуникация исходит из презумпции собственной оптимальной релевантности»[13]. Мы стараемся сказать ровно столько, чтобы быть правильно понятыми, не больше и не меньше.

Теория Найды во всех ее вариантах опиралась прежде всего на лингвистику, при этом так или иначе ключевым понятием для него было кодирование и декодирование: автор передает нечто читателю, и задача переводчика правильно понять содержание сообщения и воспроизвести его средствами языка перевода. Спербер и Уилсон, а за ними и Гутт также говорили с точки зрения лингвистики, но уже иной, когнитивной, которая как раз и вышла на сцену в 1980-х годах как новое и перспективное направление, в центре внимания которого язык как средство познания и описания мира, а, следовательно, и средство общения меж людьми. В самом деле, на первом месте для Гутта стоит успешное речевое взаимодействие.

Предельно упрощая, Найду заботило, как передать сообщение без потерь и с максимальным эффектом, а Гутта – как добиться достаточного взаимопонимания при употреблении необходимого минимума средств. «Теория перевода, основанная на релевантности, сравнивает прежде всего интерпретации, а не воспроизведение отдельных слов, лингвистических конструкций или текстуальных особенностей»[14]. Здесь парадоксальным образом Гутт сближается с ранним Найдой, которого тоже заботила прежде всего эффективность коммуникации. Но при этом каждый из них строит свою теорию вокруг разных понятий: для Найды это эквивалентность перевода оригинальному тексту, для Гутта – его релевантность для читателя. При этом теория релевантности разделяет оптимистический взгляд Найды на то, что изначальное значение может быть целиком и полностью нами определено, и остается только задуматься о том, как лучше изложить его читателю.

Перевод, выполненный по рекомендациям Найды, Гутт вслед за другими исследователями называет «скрытым переводом» (covert translation), т.е. таким, который вовсе стремится не выглядеть переводом. Другой вид переводов, которые не «притворяются» оригинальными текстами, будет соответственно называться «открытым» (overt)[15].

Здесь, пожалуй, и лежит основное разногласие между двумя теориями. С точки зрения Найды, именно в этом и заключается идеал переводчика, но для Гутта это совсем не обязательно так. Текст, который выглядит как непереводной, собственно, уже и не является переводом – его следовало бы назвать пересказом или адаптацией. Например, реклама паромной линии между Финляндией и Германией в немецкой версии гласит, что это «самый прекрасный способ попасть в Финляндию», а в финской – что это «самый прямой путь для финнов отправиться в отпуск в Европу»[16]. Каждой аудитории предлагается то, что будет самым релевантным именно для нее, но такую адаптацию текста уже сложно назвать переводом.

При чтении рекламного буклета всё определяется контекстом, но при вторичной коммуникации, частным случаем которой является перевод, гораздо сложнее добиться того, чтобы контекст однозначно подсказывал читателю, как следует истолковать текст, как дополнить прямые высказывания автора тем, что он только подразумевал. Более того, невозможно ожидать, чтобы разные читатели совершенно одинаково истолковывали один и тот же текст… но это до некоторой степени свойство любого текста, а не только перевода. Например, евангельские повествования полны цитат и аллюзий на книги Ветхого Завета, и трудно было бы ожидать, чтобы даже в древности все читатели распознавали их одинаково хорошо; для кого-то они были более, а для кого-то менее очевидны. Следовательно, евангелисты, не эксплицируя эту имплицитную информацию, шли на определенный риск непонимания, допуская, что кто-то из читателей пропустит часть подразумеваемой ими информации. Должен ли переводчик полностью избегать такого риска?

Для Гутта вполне очевидно, что нет. Он также обращает наше внимание (следом за Чуковским), что хорошие поэтические переводы как раз бывают очень неточны в том, что касается передачи фактической информации, и то же касается, пусть и в меньшей степени, переводов художественной прозы[17]. Напротив, предельная точность может убить всё впечатление от текста. Но, с другой стороны, если сделать перевод слишком вольным, пропадает чувство дистанции между текстом и читателем, он перестает восприниматься как произведение, рожденное в совершенно иной культуре, и потому ценность его в глазах читателей может упасть. Он становится слишком своим, слишком понятным, чтобы быть достаточно хорошим.

Поэтому Гутт вводит такое понятие, как прямой перевод (direct translation) – по сути дела, так он называет то, что для Найды было переводом формальным или буквальным и не подлежало никакому оправданию. Но для Гутта это такой перевод, который «стремится интерпретативно воспроизвести оригинал полностью в том контексте, который предусматривался для оригинала (purports to interpretatively resemble the original completely in the context envisaged for the original)»[18]. Иными словами, переводчик не собирается ничего читателю объяснять, не хочет снабжать его дополнительной информацией, как это делает сейчас автор этой статьи, истолковывая слова Гутта. При прямом переводе достаточно будет точно передать, что именно сказано, как всегда делается при прямом цитировании, и оставить читателя наедине с текстом. Оба подхода принципиально возможны, выбор между ними зависит от конкретной коммуникативной ситуации.

Со временем теория Гутта стала очень популярной в Летнем институте лингвистики (SIL), евангелической организации, занимающейся переводом Библии, и это не удивительно. В статье К. Джобс приводятся аргументы, по которым теория релевантности подходит евангелическим протестантам[19]: ее понимание природы коммуникации совместимо с основами христианской веры, она обращает должное внимание и на намерения автора, и на контекст, и позволяет переводить текст на разные языки. Но разве не к тому же стремится любая сколь-нибудь последовательная и внятная теория перевода? Видимо, симпатии евангелистов связаны с другим обстоятельством, что теория релевантности позволяет уравнять традиционный «прямой» перевод (к которому интуитивно склоняются многие верующие) с переводом «скрытым», тогда как теория эквивалентности во всех своих разновидностях отдает безусловное предпочтение последнему.

В то же время в UBS эта теория оказала более прохладный прием. Хороший пример теории Гутта со стороны сторонников функционального подхода содержится в статье Эрнста Вэндленда[20]:

  • Само понятие релевантности представляется слишком субъективным (как, впрочем, и понятие эквивалента, хотя об этом Вэндленд не говорит).
  • В делении переводов на прямые и непрямые он видит стремление оправдать буквализм в переводе. Трудно рассчитывать, отмечает он, что читатель, даже хорошо знакомый с языками оригинала, сможет вполне восстановить контекст и понять, что хотел сказать ему автор, в результате переводчик рискует создать текст, который не будет адекватно понят.
  • Теория Гутта, по его мнению, применима только к письменным переводам, тогда как в нынешнем мире все большее значение придается звучанию устного текста.
  • Наконец, он отмечает, что теория Гутта не дает ясных рекомендаций для переводчиков и потому не имеет большой практической ценности. Действительно, сами книги Гутта не дают переводчикам практически никаких конкретных указаний, в отличие от книг Найды.

Что касается первого и главного упрека в субъективности, то в новом издании 2000 г. Гутт обратил на него особое внимание в развернутом послесловии[21]. Действительно, мы не можем наверняка знать, что хотел сказать автор своим читателям. Именно поэтому перевод – не особый жанр, а особый вид коммуникации, схожий с цитированием, только цитата в данном случае дается на другом языке. Не зная в полноте намерений автора, мы тем не менее знаем, что он сказал, и потому можем воспроизвести его слова на другом языке, оставляя за читателем право и возможность самому судить о намерениях. Это не означает, что Гутт признает только «прямой» перевод, ведь и цитирование не обязательно бывает дословным, но это означает, что он признает за «прямой» и «скрытой» моделью равные права, а тем самым признает и всё многообразие переходных форм между ними. Все эти переводы в равной мере, с его точки зрения, могут быть описаны при помощи теории релевантности.

Самым справедливым, пожалуй, можно считать упрек в отсутствии практических рекомендаций. Впрочем, в настоящее время готовится к изданию книга, предназначенная для подготовки переводчиков, в ней наверняка будет содержаться достаточно таких рекомендаций[22].

В качестве одного из интересных примеров практического применения такого подхода можно привести перевод НЗ на белуджский язык, изданный в 2001 г. Библейским обществом Пакистана. Он издан совершенно особенным способом: на одной странице идет оригинальный греческий текст в сопровождении подстрочника, который практически невозможно читать как связный текст. На другой странице представлен достаточно свободный перевод. Таким образом, читатель видит перед собой сразу три текста: оригинал, самый «прямой» перевод, какой только возможен, и перевод «скрытый», который даже именуется не переводом, а пересказом. Как он будет всем этим пользоваться, решать ему самому. В значительной степени такая форма публикации обусловлена ожиданиями мусульманской аудитории, которая желает видеть священный текст в целости и неприкосновенности, а от перевода ждет максимальной дословности. Но можно задуматься и о том, что подобная форма представления текста вполне мыслима и для читательских аудиторий, отличных от мусульманской.

Итак, теория релевантности предложила принципиально иную модель для описания переводческого процесса, нежели теория эквивалентности. Но на этом история не заканчивается: параллельно с функциональными подходами и теорией релевантности развивался принципиально иной подход к переводу, обычно называемый «теорией скопоса». Об этом мы собираемся говорить в следующей статье.



[1] Kees de Blois. Functional Equivalence in the Nineties: Tendencies in the Application of Functional Equivalence principles in Different Parts of the World // Current Trends in Scripture Translation. UBS Bulletin 170/171, ed. Basil Rebera. Reading: UBS, 1994. Pp. 24-36.

[2] Кэтрин Барнуэлл. Перевод Библии: Введение в принципы перевода. Билефельд: SIL, 1990.
Джон Бикман, Джон Келлоу. Не искажая слова Божия: Принципы перевода и семантического анализа Библии. С.-Петербург: Ноах, 1994.

Милдред Л. Ларсон. Смысловой перевод: Руководство по теории межъязыковой эквивалентности и ее практическому применению. С.-Петербург: Северо-западная библейская комиссия, 1993.

[3] Саймон Крисп. 1996. Современные теории перевода и современные переводы Библии. Перевод Библии: лингвистические, историко-культурные и богословские аспекты, под ред. Б. Араповича. Москва: ИПБ, 1996. Сс. 65-72;

Simon Crisp. Sacrality, Authority and Communality as Essential Criteria for an Orthodox Bible translation // The Messenger 6 (2008). Pp. 3-12;

Simon Crisp. Icon of the Ineffable? An Orthodox View of Language and its Implications for BibleTransaltion //  Bible Translation on the Threshold of the Twenty-First Century, ed. A. Brenner and J.V. van Henten. Sheffield: Sheffield Academic Press, 2002. pp. 36-49.

[4] А.П. Володин. Опыт перевода Священного Писания на язык первобытного общества. // Перевод Библии: лингвистические, историко-культурные и богословские аспекты, под ред. Б. Араповича. Москва: ИПБ, 1996. Сс. 105-124.

[5] Андрей Десницкий. Перевод Библии как литературный перевод. // Перевод Библии в литературах народов России, стран СНГ и Балтии, под ред. М.Е. Алексеева и др. Москва: ИПБ, 2003. Сс.333 – 366.

[6] Андрей Грейдан, А. 2003. Лексическая чистота перевода как один из возможных критериев оценки его качества. // Перевод Библии в литературах народов России, стран СНГ и Балтии, под ред. М.Е. Алексеева и др. Москва: ИПБ, 2003. Сс. 203-228.

[7] Philip C. Stine. Let the Words Be Written: The Lasting Influence of Eugene A. Nida. Atlanta: SBL, 2004). Pp. 132-133.

[8] Eugene Nida. Intelligibility and Acceptability in Bible Translating // The Bible Translator 39 (1988). P. 301.

[9] Ernst-August Gutt. Relevance Theory: A Guide to Successful Communication in Translation. Dallas: SIL, 1992.

[10] Ernst-August Gutt. Translation and Relevance: Cognition and Context. Manchester & Boston: St. Jerome, 2000.

[11] Gutt. Translation and Relevance… P. 180.

[12] Dan Sperber, Deirdre Wilson. Relevance: Communication and Cognition. Oxford: Blackwell, 1986.

[13] Ibid. P. 158.

[14] Gutt. Translation and Relevance… P. 233.

[15] Ibid. P. 47; первое употребление этих терминов – Juliane House. A Model for Translation Quality Assessment Tübingen: Narr, 1977.

[16] Gutt. Translation and Relevance… P. 51.

[17] Ibid. Pp. 130-132.

[18] Ibid. P. 171.

[19] Karen H. Jobes. Relevance Theory and the Translation of Scripture. Journal of Evangelical Theological Society 50/4 (2007). P. 782.

[20] Ernst R. Wendland. Relevance of "Relevance Theory" // The Bible Translator 47 (1996). Pp. 126-137.

[21] Gutt. Translation and Relevance… Pp. 202-238.

[22] Harriet Hill, Ernst-August Gutt, Margaret Hill, Christoph Unger, and Rick Floyd. Bible translation basic. Communicating Scripture in a relevant way. Dallas: SIL International, 2011 (в печати).

 

Ключевые слова:
См.также:
Подписаться на ленту комментариев к этой публикации

Комментарии (11)

Написать комментарий
#
21.04.2011 в 01:02
Теорию релевантности, в общем-то, я знаю только из изложения Smith. Самого Гутта, за исключением некоторых статей, я полностью не успел прочитать. Смит пытается развить далее теоретические положения Гутта, дать указания о том, как практически может быть применена теория релевантности. Если Гутт разрабатывал общую теорию коммуникации и перевода, то Смит разрабатывает практические подходы к переводу, которые Гутт указал, но не дал объяснения того, как они могут работать на практике. Первая часть книги Смита - теория: что такое прямой/непрямой перевод, какие задачи стоят перед каждым из них и т.п. В это части раскрывается то, что неполно было высказано Гуттом или лишь подразумевалось. Вторая часть книги - применение двух этих подходов к переводу Послания к Титу. Здесь, помимо самих переводов, даётся подробный экзегезис каждого стиха; насколько я понял, теория релевантности заставляет по-новому взглянуть и на сам экзегезис. В общем, на мой взглядя, книге вполне заслуживает нашего внимания.
В одной из своих статей Direct Translation: Striving for Complete Resemblance (которая написана позднее его книги) Cмит даёт подробное описание природы прямого перевода и предлагает пути решения некоторых переводческих проблем. Далее - совсем краткий перевод второй части этой статьи:
"

4.3. Применение прямого перевода

4.3.1. Имплицитная информация

Каким образом прямой перевод должен поступать с имплицитной информацией? Теория релевантности вводит различие между лингвистической и контекстуальной имплицитной информацией. Лингвистическая имплицитная информация требуется для грамматической корректности и полноты. К примеру, некое слово может отсутствовать в греческом оригинале Нового Завета, но оно имплицитно подразумевается в этом месте и потому должно быть передано при переводе, поскольку является частью коммуникативного ключа.

«Контекстуальная имплицитная информация выводится исключительно из внешнего контекста; иными словами, она не подразумевается синтаксисом языка. Поскольку предполагается, что читатели будут интерпретировать перевод с учётом оригинального контекста, то прямой перевод не эксплицирует контекстуально имплицитную информацию»[1].

4.3.2. Перевод метафор[2]

Теория функциональной эквивалентности позволяет, в том случае, если фигуры речи не будут понятны читателям, преобразовывать их в простые утверждения. Например, в случае метафоры это означает, что определяется главная черта сравнения, которая затем передаётся читателю, будучи преобразованной из метафоры в простую пропозицию. В прямом переводе, который стремится к максимальному сходству с оригиналом, это невозможно. В то время как простые выражения переда.т единственно утверждение о предмете, образный язык стремится к передаче целого ряда слабых импликация о нем. Преобразование метафор в пропозиции серьёзно разрушает сообщение: внимание обращается лишь на отдельные импликации, при этом совершенно не обращается внимания на другие. Поэтому прямой перевод должен передавать метафоры буквально, ожидая, что читатель сделает усилия и ознакомится с культурой и контекстом, в котором эта метафора возникла.

4.3.3. Неоднозначные тексты

Неоднозначность текста можно разделить на две категории: 1) неоднозначность, которая может быть воспроизведена на языке перевода и 2) та, которая не может быть воспроизведена на языке перевода[3]. Поскольку прямой перевод предполагает, что текст будет читаться с учётом оригинального контекста, то при переводе неоднозначность не должна исчезать. Если утверждение является грамматически неоднозначным в еврейском или греческом тексте, то контекст помогал оригинальным читателям в устранении неоднозначности. При прямом переводе задача переводчика – предоставить ключи, которые бы позволили читателю перевода (с учётом оригинального контекста) прийти к той же самой интерпретации текста, которая была доступна оригинальным читателям.

Поэтому, там, где это возможно, переводчик должен оставлять вербальную неоднозначность.

Как быть в том случае, если невозможно удержать неоднозначность при переводе? Мы должны провести тщательную реконструкцию первоначального контекста и попытаться понять, какое из возможных значений неоднозначного слова было наиболее вероятным в первоначальном контексте? Если мы не обладаем достаточной информацией для устранения неоднозначности, то самый лучший путь разрешения этой проблемы – привести один возможный вариант в тексте перевода, а другие возможные - в примечании.



"
Ответить

#
Андрей Десницкий, Россия, Москва
17.04.2011 в 21:02
О. Михаил, спасибо за замечание. Ты сам читал этот материал Smith? Насколько он полезен? Я вот его не упомню, но в ближайшем будущем выходит практическая книга по теории релевантности, я сам еще ее не читал. Она составлена Hariet Hill и другими, включая самого Гутта. Могу прислать, если еще не присылал, со мной поделились. :)

Вообще я буду очень рад развертыванию дискуссии вокруг этих статей.
Ответить

#
17.04.2011 в 02:04
"Наконец, он отмечает, что теория Гутта не дает ясных рекомендаций для переводчиков и потому не имеет большой практической ценности. Действительно, сами книги Гутта не дают переводчикам практически никаких конкретных указаний, в отличие от книг Найды."

Так ведь Гутт и не собирался давать какие-либо практические рекомендации. Он же оговаривает, что собирается дать общую теорию перевода на основании теории релевантности; он проводит различие между "approach to translation" и "account of translation" и занимается, прежде всего, последним.
А уже более конкретные рекомендации по применению теории релевантности к практике перевода я, например, встречал в работах некоего K.G. Smith. У него есть книга Bible Translation and Relevance Theory и ряд статей. В одной из них (Direct Translation) даются некоторые практические рекомендации: как поступать с имплицитной информацией, как переводить метафоры и проч.
Ответить

#
Андрей Десницкий, Россия, Москва
5.04.2011 в 13:55
Мне бы хотелось увидеть, как вообще разговор о библейском переводе проходит в какой-то системе координат, которую я и пытаюсь наметить этой серией статей. Она существует в мировой науке давно, но у нас почти не известна.

На мой взгляд, наиболее адекватное основание на нынешний день предлагает теория скопоса, но даже не в том дело, что именно взять за основу - а главное тут не начать изобретать велосипед, и растратить все силы на его изобретение.
Ответить

#
2.04.2011 в 13:31
И присоединяюсь к вопрошанию Петра: какая теория перевода будет принята в качестве официальной в процессе создания нового перевода?
Ответить

#
2.04.2011 в 13:28
"Но что толку в таких призывах?"

Действительно, толку мало, если нет пытаешься рассмотреть проблему перевода на живых примерах, не привнося при этом ничего чрезмерно субъективного в исследование.

И все-таки, как Вам кажется: к какому типу перевода может быть отнесена Церковнославянская Библия? Является ли она примером релевантностного перевода или нет?
Ответить

#
1.04.2011 в 21:57

Удивительно, что так немного откликов появляется на этот замечательный цикл статей. Ведь, в свете подготовки проекта межсоборного присутствия по перевду Библии на русский язык, эта тема сейчас архи-актуальна. В проекте звучат слова, что необходимо ориентироваться на современные переводческие теории, и вместе с тем резко критикуется перевод Кузнецовой, который является русским плодом раннего Найды. Чего же нам ждать от западных теорий? Спасибо автору за то, что определяет главные ориентиры.

Ваард, соавтор Найды писал, что простые слова всегда будут переводиться буквально (собака будет переводиться как собака), а вот образные выражения требуют определенного выбора. Опыт множества англоязычных Библий показывает, что сужение образа до отдельно взятого значения ради удобства читателя часто связано с потерей значительной доли смысла, вложенного в образ оригинала. Оригинал уже не играет смыслоопределяющей роли, когда значение образа продиктовано библейской комиссией. Кто в России скажет последнее слово при выборе генеральной теории??? Эклектизм здесь вряд ли возможен.

На мой взгляд русскому читателю, выросшему на синодальном переводе, крайне сложно будет перестроиться на новые философии перевода, будь то эквивалентность Найды, релевантность Гутта или скопос Райс.


Ответить

#
Андрей Десницкий, Россия, Москва
1.04.2011 в 19:57
Спровоцировать бурный отклик нетрудно. В самом деле, достаточно будет сказать "славянский перевод - наше всё навсегда" или "долой славянский, переводим всё на русский!" Но что толку в таких призывах? Я же о другом совсем говорю.
Ответить

#
31.03.2011 в 11:23
Чтобы спровоцировать бурный отклик, нужно попытаться свести проблему перевода "с небес на землю" и приблизить ее к нашим реалиям. Например следующим образом: может ли церковнославянский перевод Библии считаться релевантным и какова ценность этой релевантности?

Чем мне нравится теория Найды, так тем, что смысл все-таки занимает господствующее положение по отношению к форме.
Ответить

#
Андрей Десницкий, Россия, Москва
29.03.2011 в 13:06
Пожалуйста! Хотелось бы увидеть и обсуждение - не обязательно такое серьезное, как комментарии о. Ростислава к первой статье в серии, но всё же обсуждение.
Ответить

#
29.03.2011 в 08:05
Спасибо!
Ответить

Написать комментарий

Правила о комментариях

Все комментарии премодерируются. Не допускаются комментарии бессодержательные, оскорбительного тона, не имеющие своей целью плодотворное развитие дискуссии. Обьём комментария не должен превышать 2000 знаков. Републикация материалов в комментариях не допускается.

Просим читателей обратить внимание на то, что редакция, будучи ограничена по составу, не имеет возможности сканировать и рассылать статьи, библиограммы которых размещены в росписи статей. Более того, большинство этих статей защищены авторским правом. На просьбу выслать ту или иную статью редакция отвечать не будет.

Вместе с тем мы готовы рассмотреть вопрос о взаимном сотрудничестве, если таковые предложения поступят.

Прим.: Адрес электронной почты опубликован не будет и будет виден лишь модераторам.

 *
Введите текст, написанный на картинке:
captcha
Загрузить другую картинку

добавить на Яндекс добавить на Яндекс